Вот и мой афган, гуляка, бретер, хулиган – стал старик. Лежал темной рухлядью в углу и пускал слюни. Нет, не заболел, просто у него больше ничего не сгибалось. И не разгибалось. И шуба его, в былые дни взлетавшая, как пламя, и ниспадавшая до земли дымными опахалами, склочилась в серые колтуны. И без того худой, все-таки борзая, шатаясь, вставал – и устрашающе ходили ребристые бока. Им не за что стало восхищаться. Но ведь для чего-то застряло на земле это существо. Чтоб жалели?
Гулять я его выводил на чуть-чуть, вел до лифта, поддерживая под пузо, а он переставлял лапы. И вот однажды вывел, он сделал свое мокрое дело и вдруг, мотнув свешенной к земле головой, побрел. Сам. Куда-то. О, Господи! Что щелкнуло в его слабо соображающей башке? Поймал себя на желании дернуть поводок, прекратить этот бред. Ну пусть, решил я злобно, иди-иди. Интересно, на сколько тебя хватит?
Но он, качаясь, и как попало подставляя лапы, упрямо , причем не нахоженным маршрутом, а совсем в неведомую сторону. Вдоль улицы, к метро. И вдруг принялся спускаться в подземный переход, тут я просто поплыл: он что, решил уйти? Как Лев Толстой? “Ты куда?” – спросил я его, он не откликнулся, все силы ушли в ход. Угу! Ясное дело, для нас семь верст – не крюк. А он уже выбрался на другую сторону. Стало очевидно, что возвращаться он не собирается. Да теперь уж и не дойдет. Он тащился, мотая головой, на помойку возле железной дороги. Когда-то тут была лужайка, погибшая под гаражами и мусором. Вот сюда он пришел. И лег. Финиш.
Я огляделся. Нет, мы не были здесь никогда. За всю его взрослую жизнь. За взрослую… А-а… Были-были… раз, может, два, пятнадцать лет назад. Здесь гулял собачий молодняк, носились эти козявки, и я привел его знакомиться с наперсниками забав. Домашнего щенка – на первый щенячий бал. Он просто очумел, носился, как бесенок, рыжий крошечный афган, похожий на обезьянку.
Я все забыл, он – нет. Это и жило в нем все годы? Самая ослепительная вспышка в однообразной собачей жизни. Он пришел туда, где был счастлив. В детство… Я поднял и понес обратно эти двадцать вялых обвисших килограммов, кожу да кости.
И споткнулся! Потому, что за спиной раздался вдруг высокий до неба заливистый звук. Нет, не почудился, это был хороший лай, переполняющий тельце. Лай очумевшего от счастья борзого , впервые в жизни набравшего свою неимоверную скорость. Щенка, идущего в угон. Я обернулся.
Там никого не было. Ветер трепал пластмассовую рвань.
Так вот как они уходят от нас в свой рай. О, Боже правый, Зачем ты создал мир, и милы и кровавый, И дал мне ум, чтобы его постичь?